Тревога – это не слабость
Тревога – это любовь, которая ищет выход …
Мы знакомы давно – задолго до СВО пересекались на форумах и встречах патриотической общественности в поддержку Новороссии. Поэтому, узнав, что Николай Каклюгин с первых месяцев занялся гуманитарной помощью, в том числе по линии медицинского обеспечения, я не удивился: у этого человека профессия и характер всегда шли в одну сторону.
За его плечами – диссертация о духовно ориентированной реабилитации, должность заместителя главного врача краевого наркологического диспансера, восемь лет во главе краснодарского отделения организации «Матери против наркотиков». Сегодня он руководит социально ориентированным проектом «Попечение», входит в Координационный (Наблюдательный) совет Ассоциации патриотических сил юга России и администрирует Telegram-каналы «Помощь нашей армии» и «Медпомощь фронту».
Недавно мы снова встретились в Донецке, куда Николай привёз очередную «буханку» медицинского оборудования для медчастей. Разговор получился о проблеме, которая в прессе звучит редко, – о тех, кто ждёт, и о тех, кто уже дождался самой страшной вести.
– Николай, ты только что вернулся с форума Комитета семей воинов Отечества в Ростове-на-Дону. Чему был посвящён твой доклад там?
– Главный его тезис заключался в простой мысли: есть боль, которую нельзя анестезировать. Её нельзя заблокировать словами, таблетками, отвлечением. Её можно только наполнить смыслом. Мы живём в ситуации, когда тревога стала фоном жизни для миллионов людей. Жёны, матери, сёстры ждут весточки. Месяцами. Годами. И когда я говорю о тревоге, я говорю не как кабинетный специалист, а как человек, который эту тревогу сопереживал вживую – выезжая на Донбасс с гуманитарными миссиями, работая с бойцами и их семьями.
– Давай начнём с азов. Женщина живёт в постоянном ожидании звонка. Что с ней происходит – с точки зрения врача, а не утешителя?
– Первое, что нужно сказать таким женщинам: тревога – это не слабость. Это нормальная работа психики. Это сигнал, что нервная система пытается вас защитить. Проблема не в том, что вы тревожитесь. Проблема в том, что тревога начинает управлять вами, а не вы – ею.
А дальше всё довольно конкретно. Миндалевидное тело – наш «сторожевой пёс», центр страха – переходит в режим сверхбдительности. Человек вздрагивает от каждого телефонного звонка, каждой сирены, каждого хлопка. Гиппокамп, который отвечает за различение «опасно/безопасно», истощается, и мозг перестаёт отличать реальную угрозу от воображаемой. Кортизол заливает организм хронически – днями, неделями, месяцами, годами, не снижаясь до нормы. Лобная кора, наш рациональный «руководитель», теряет контроль.
– Отдельная категория – семьи, где боец в статусе «без вести пропавший». Чем это отличается от известия о гибели?
– Отличается принципиально. Научные работы по утрате и гореванию вследствие неизвестности, когда воин находится днями, неделями, месяцами в статусе БВП, описывают особый тип стресса. И это, как ни горько звучит, куда хуже известия о достоверной гибели. Смерть – это точка, с которой можно начать горевать. Пропавший без вести – это незаживающая рана. Психика не может ни закрыть тему, ни жить дальше: она застревает в бесконечном черновике.
– Ты говоришь, что есть категория, о которой мы говорим преступно мало. Кто это?
– Родители погибших воинов. Супруга получает средства за погибшего. Дети получают. А родители – те, кто вырастил сына с пелёнок, свою кровиночку, свою плоть и кровь, – практически не учитываются. Самое страшное для человека – потерять своего ребёнка. Это противоестественно, это против самой природы. И именно эта фокус-группа сейчас слабо охвачена поддержкой государства.
Я говорю не об абстракциях, я говорю о конкретных людях, которых вижу каждый день. Мать, которая потеряла сына и осталась один на один с этим горем. Отец, который вообще не может говорить о том, что случилось. Они не попадают в программы реабилитации, потому что формально не являются «пострадавшими» в том смысле, который заложен в нормативных документах.
– Есть регионы, где этот изъян системы пытаются закрывать?
– Насколько я знаю, запущена программа сертификатов: на Кубани – от 100 тысяч рублей, в Ямало-Ненецком автономном округе – 150 тысяч рублей, есть ещё несколько субъектов. К сожалению, их немного. По этим сертификатам может быть оказана психокоррекционная, психотерапевтическая, реабилитационная помощь – в том числе в курортных условиях, на черноморском побережье. Но это капля в море. Это исключение, которое должно стать правилом.
– Что конкретно ты советуешь человеку, который прямо сейчас не может уснуть третью ночь от тревоги?
– В своей практике я выделяю три уровня работы с тревогой.
Первый – тело. Квадратное дыхание, заземление «5-4-3-2-1» – это не магия, это нейробиология: вы возвращаете себя в реальность здесь и сейчас. Но сразу предостерегу: когда приступ сопровождается дереализацией, страхом смерти, скачками давления – это уже повод не за дыхательные техники хвататься, а идти к врачу.
Второй – мысли. Когда новостей нет долго, мозг начинает дорисовывать картины, и, как правило, самые страшные. Не пытайтесь запретить себе думать о плохом – вы не сможете, запрет только усилит навязчивость. Вместо этого выделите время для тревоги: «С 19:00 до 19:15 я тревожусь. А в 19:16 я встаю и иду заниматься делами». Тревога, посаженная в расписание, перестаёт быть хозяином дома.
Третий – дух. И здесь скажу самое главное: молитесь. Не стесняйтесь. Когда вы молитесь, вы перестаёте быть одинокими – вы включаетесь в огромную цепь, которая идёт от тысяч и тысяч людей. Это не психотерапия. Это выше психотерапии.
– Ты настаиваешь, что амбулаторный формат помощи недостаточен. Почему?
– Потому что амбулаторный формат зачастую лишь «латает дыры». Человек выходит из кабинета и возвращается в ту же квартиру, к тому же телефону, к тем же стенам, где он получил известие. Выездные программы позволяют сменить саму рамку восприятия. Конкретно я сотрудничаю с пансионатом «Южная ночь» в Джубге.
Удалённость от места проживания разрывает порочный круг бытовой тревоги, а природный ландшафт работает как мощный ресурсный фактор для стабилизации психоэмоционального состояния. Там возможно моделирование той самой «здоровой семейной системы», которая была утрачена.
Хотелось бы, чтобы подобные проекты были во многих регионах. Причём совместно с центрами протезирования. В таких учреждениях им очень не хватает помимо телесной помощи психотерапевтической и духовной. Знаю не понаслышке – потому и пытаюсь сам работать на этом поприще и вовлекать других: коллег, психологов, волонтёров, госслужащих.
– Откуда взять инфраструктуру? Строить новую – это годы.
– А её не нужно строить. Это как раз государственно-частное партнёрство в действии: готовые лицензированные клиники подключаются к системе через механизмы ГЧП, и мы не ждём годы строительства. «Южную ночь» можно и нужно использовать как пилотный проект для обкатки полного цикла – как для родителей погибших воинов, так и для самих участников СВО с их проблемой ПТСР. Санаторно-курортная база нашей страны, с её изоляцией от стрессогенных факторов мегаполисов, – идеальный плацдарм для развёртывания таких моделей.
Проблема в другом: сегодня каждый санаторий, каждый пансионат работает по своим протоколам, зачастую сводя реабилитацию родственников лишь к седативной физиотерапии и игнорируя глубинную психологическую травму. Назрела острая необходимость поставить вопрос о создании единой федеральной программы.
– Недавно ты признался, что живёшь в двух параллельных мирах. Что это значит?
– Последние четыре с лишним года – буквально так. С одной стороны, я волонтёр: заместитель руководителя волонтёрской группы краснодарского благотворительного фонда «Дар во благо – СВОих не бросаем», администратор Telegram-каналов «Помощь нашей армии» и «Медпомощь фронту», которые помогают подразделениям и госпиталям с лета 2022 года. С другой – врач, который каждый день видит, что происходит с людьми, когда война входит в их дом. Эти два мира редко пересекаются в отчётах, но постоянно пересекаются в людях.
– Как за это время изменилось само волонтёрское движение?
– Оно прошло путь от стихийной помощи к становлению де-факто параллельной, высокоэффективной и гибкой логистической и социальной структуры. Официальный госзаказ просто не в состоянии закрыть все потребности фронта. Поэтому на помощь приходят быстрые, мобильные, высокоорганизованные группы энтузиастов, которые оперативно закрывают возникающие запросы.
Мы часто закупаем оборудование быстрее, дешевле и качественнее, чем это делает система госзакупок. Мы закрываем заявки за дни, тогда как, бывает, госзакупки занимают месяцы. Мы оперативно реагируем на меняющиеся потребности. И именно поэтому нередко «системщики» видят в нас неких «партизан», которые вносят дезорганизацию в стройную систему управления.
– Мешают?
– Скажу аккуратно, но честно: волонтёры нередко сталкиваются не с прямым запретом помогать, а с саботажем на местах. Их работа либо криминализируется, либо тонет в бесконечных отчётах и согласованиях, либо наталкивается на глухую стену ведомственных интересов. Это не чей-то злой умысел – это инерция большой машины. Но цена этой инерции измеряется не в бумагах.
– Тогда рецепт какой? Всех объединить под одной крышей?
– Нет. Консолидация крупных «системных» фондов и «самостийных» народных групп невозможна – их цели и миссии фундаментально отличаются. Единственный шанс на продуктивное сосуществование – не поглощение, а признание государством ценности независимого волонтёрства как незаменимого элемента гибкой, реальной поддержки.
Практически нужны три вещи. Нужна закрытая от посторонних глаз платформа, где подразделения могли бы заявить о своей потребности, а волонтёры – увидеть её и закрыть; сегодня эту роль выполняют закрытые группы руководителей «самостийных» волонтёрских групп в Telegram и MAX. Нужен гибкий правовой «коридор» для волонтёрства. И нужно использовать малые группы как источник обратной связи и «окопной правды» для точечного исправления сбоев системы. Но для этого нужно уметь слушать, а не «затыкать» рот.
– Твоя личная мотивация в чём заключается? Зачем ты занимаешься волонтёрской помощью – дело, которое отнимает массу времени и сил и не приносит, а зачастую, наоборот, отнимает деньги?
– Видимо, генетика. Я из потомственных казаков. Мои прадеды служили казачьими офицерами в царской армии – в войне 1812 года, в Первую мировую. Мой дед, Борис Георгиевич, был призван летом 1942 года и прошёл всю войну: 52-я отдельная стрелковая бригада, левый фланг Сталинградского фронта, боевой путь от Астрахани через калмыцкие степи до хутора Каменный Ростовской области. Воевал в составе 4-го Украинского фронта. Награждён медалями «За боевые заслуги» и «За победу над Германией». Демобилизовался только в 1950 году.
Как я могу с такими предками остаться в стороне, когда Россия защищает своё право на существование, когда вершится история? Меня учили быть достойным памяти своих прадедов и дедов. Родине нужна помощь – и я как могу, так и помогаю ей по мере своих сил и возможностей.
– Что ты хотел бы сказать напоследок тем, кто сейчас ждёт?
– Что ваша тревога – это не диагноз и не позор. Это любовь, которая ищет выход. Дайте ей выход правильный: тело, мысли, дух. И знайте, что вы не одни.
Мы вместе. И мы победим. Не потому, что так написано в сводках. А потому, что так написано в наших верных Русскому миру, Богу и своему народу сердцах.
Опубликовано в федеральном издании «Аргументы недели», № 36 (1036) 16–22 сентября 2026 года
В ВК-группе «Попечение»
В Telegram
Тэги: волонтерыСВО, николайкаклюгин, психосоциальнаяреабилитация, реабилитацияСВО, родтителипогибших, статусБВП