Дождаться и не сойти с ума

Тревога и работа с ней в современном уставшем от войны мире …

Выступление на тематической площадке «Работа с тревогой у членов семей участников СВО в трудных жизненных ситуациях» в рамках форума Комитета семей воинов отечества Ростовской области «Сила единства. Вместе к Победе!».

4 сентября 2026 года, г. Ростов-на-Дону.

+ + +

Дорогие друзья, коллеги, соратники, соработники, родные и близкие защитников нашего мирного неба! Мы здесь, потому что мы – семья. Эта война нас сплотила. Мы семья не по крови, быть может, но точно по духу. Мы те, кто ждёт своих, кто верит, что они вернутся. Кто молится о поддержке, кто помогает. И я хочу, чтобы вы запомнили, выходя из этой аудитории, одну простую вещь. Наша тревога – это не наша слабость. Это наша любовь, которая ищет выход. Любовь к мужу, к сыну, к брату, к отцу, к собрату по подразделению. Или к супруге, матери, дочери, сестре, если она сейчас как военный медик, БПЛА-оператор или кто еще, выполняющий функции поддержки фронта, быть может – волонтером, добровольцем, находится на передовой, в медротах, медбатах, прифронтовых госпиталях. И если вы научитесь направлять эту любовь – через тело, через мысли, через молитву, через помощь психологов, врачей, священников в правильное, созидающее вас и ваше окружение русло – она станет не грузом, а силой. Силой, которая укрепит и вас, и того, кто там, где очень непросто.

Меня зовут Николай Каклюгин. Я врач-психотерапевт, кандидат медицинских наук. Начинал свою постдипломную врачебную деятельность в клинической ординатуре Государственного научного центра социальной и судебной психиатрии имени В.П. Сербского в Москве. Там же впоследствии защитил кандидатскую диссертацию на стыке богословия, психиатрии и наркологии. Сейчас, помимо основных направлений работы со страдающими различными формами зависимого поведения, взял вектор на усиленную активность в проработке последствий посттравматического стрессового синдрома, ПТСР у наших воинов, членов их семей, а также помогающих им волонтерских команд, «выгорающих» всё чаще и чаще.

Прежде чем перейти к сути, я как врач хочу подчеркнуть: то, о чем мы говорим сегодня – не абстрактная психология и не просто «разговоры о чувствах». За последние годы, изучая публикации и научные данные по теме СВО и посттравматического стресса, накопленные в нашей профессиональной базе, мы всё глубже понимаем нейробиологию происходящего. Тревога члена семьи бойца, ждущей жены, матери, потерявшей сына – это не «плохое поведение» и не «слабость духа». Это состояние, имеющее абсолютно конкретные, измеряемые нейрофизиологические основы.

Когда мы говорим о генерализованном тревожном расстройстве (ГТР) у тех, кто месяцами ждет весточки с фронта, мы говорим о структурных и функциональных изменениях в работе головного мозга. В первую очередь страдает миндалевидное тело – наш главный «сторожевой пес», центр страха. В ситуации хронической неопределенности, когда боец пропал без вести или долго не выходит на связь, миндалина переходит в режим сверхбдительности, гиперконтролёра. Она буквально «застревает» в состоянии боевой готовности, заставляя женщину вздрагивать от каждого телефонного звонка, каждой сирены, каждого хлопка.

Одновременно истощается гиппокамп – структура, отвечающая за различение контекста «опасно/безопасно». Мозг перестает отличать реальную угрозу от воображаемой. Кортизол, гормон стресса, заливает организм хронически, днями, неделями, месяцами, годами, не снижаясь до нормы. Лобная кора, наш рациональный «руководитель», теряет контроль над подкоркой. Именно поэтому попытки успокоить такого человека словами «возьми себя в руки» или «просто не думай о плохом» терпят крах с точки зрения биологии: лобная кора физически не может «перекричать» взбесившуюся лимбическую систему. И именно поэтому мы, врачи, твердо стоим на принципах комплексного подхода в работе с тревогой – не только духовного, но и в одинаковых пропорциях фармакологического, психотерапевтического, телесного, суммарно – биопсихосоциодуховного.

Продолжая свой экскурс в психолого-психиатрические и духовные разборы заглавной темы встречи, необходимо сказать пару слов о себе, поскольку мало с кем в зале мы знакомы – я чуть из другой врачебной специальности изначально. Особо не буду в деталях останавливаться на своих регалиях, послужном списке, званиях и наградах, в том числе за многолетнюю поддержку фронта и военных медиков. Помогаем мы как можем с лета 2022-го. Суть в том, что последние четыре с лишним года я, как и многие из вас, живу в двух параллельных мирах. С одной стороны, я волонтер, заместитель руководителя волонтерской группы краснодарского благотворительного фонда «Дар во благо – Своих не бросаем», администратор телеграм-каналов «Помощь нашей армии» и «Медпомощь фронту». С другой – врач, который каждый день видит, что происходит с людьми, когда война здесь, в тылу, хотя, по сути, на прифронтовых территориях, в которые на наших глазах превращается вся Россия, входит в их дом. Я выезжал и продолжаю выезжать, хотя меньше, из-за возрастающих угроз БПЛА-атак на волонтерский транспорт, на Донбасс с гуманитарными миссиями, работал порой в очень непростых условиях. И видел глаза матерей, жён, детей – заглядывал в сердца самих бойцов. Поэтому, когда меня просят говорить о тревоге, я говорю не как кабинетный специалист. Я говорю как человек, который эту тревогу сопереживал вживую, плечом к плечу, сердцем к сердцу. Щупал, так сказать, руками и помогал с ней справляться – не общими словами, а на деле, конкретно, пошагово, с одинаковыми для всех нас трудностями, болью, слезами, переживаниями, бессоницей.

Клинический пример, который уместно вспоминается. На прием приходит женщина. Назовем её, скажем, Мария. Муж ушел на фронт добровольцем. Связь то есть, то её нет неделями. Жалобы на сердцебиение, плохой сон, тошноту, ощущение кома в горле. Обследовалась у терапевта, кардиолога, гастроэнтеролога, невролога. Все органы в норме, ее считают здоровой. Но она не здорова. Её тело кричит о беде. Она не может сидеть на месте, она без конца обновляет ленту новостей, она читает сводки потерь в боях, плененных противником и с ужасом вглядывается в списки. Это не ипохондрия, как ей сказали в одной поликлинике: «Вы всё придумали». Это классическая картина генерализованной тревоги, осложненной паническими эпизодами. У неё в буквальном смысле сломался «биологический барометр безопасности». И первое, что я делаю – я легитимизирую её страдания. Говорю: «Мария, вы не сумасшедшая. Ваш мозг – это самый чувствительный инструмент на свете. Он устал ждать и взял на себя непосильную ношу – он пытается контролировать то, что не подвластно ни одному человеку: жизнь и смерть другого». С этого признания начинается исцеление.

Что такое тревога на самом деле

Коллега по этому семинару, нашей с вами встрече Виктория Супонева, кризисный психолог, сама пережившая горечь утраты на этой войне родного брата и брата супруга, рассказывала о фоновой, острой и информационной тревоге.

И она абсолютно права! Но я, как врач: психиатр и психотерапевт, поставлю акцент на одном, на мой взгляд, самом важном моменте, на который далеко не все специалисты обращают особое внимание: тревога – это не слабость человека, ее испытывающего. Тревога – это нормальная работа вашей психики. Это сигнал, что ваша нервная система пытается вас защитить. Проблема заключается не в том, что вы тревожитесь, не спите ночами, днями вас преследуют навязчивые мысли, пугающие образы, картинки гибели, мук близких там, на войне. Проблема в том, что тревога начинает управлять вами, а не вы – ею.

И вот здесь я хочу сделать важную ремарку, связывающую биологию и клинику. Когда тревога переходит в генерализованное тревожное расстройство, меняется сама архитектура сна и бодрствования. У жен и матерей наших бойцов на электроэнцефалограммах мы видим дефицит медленного, глубокого сна. Мозг не отдыхает, он не перерабатывает информацию, а гоняет её по кругу. Нейромедиаторные системы истощаются: снижается запас серотонина, который отвечает за нашу способность терпеть и сохранять надежду, падает дофамин – радость уходит из жизни полностью, даже от объятий детей. ГАМК, гамма-аминомасляная кислота – главный тормозной нейромедиатор, который должен гасить панику – перестает справляться. Поэтому иногда для того, чтобы женщина просто смогла спать, есть и ухаживать за детьми, необходима поддержка извне – в виде правильно подобранных препаратов, выравнивающих этот баланс. Это не «подсесть на таблетки и зависнуть на них навсегда», это иное – вернуть себе способность дышать, чтобы начать работать духовно. Если у вас сломана нога, вы же не будете просто читать молитву, чтобы она срослась сама, без гипса? Вы пойдете к травматологу. Так и здесь. Гипс для души – вот что такое грамотная комплексная медицинская, психолого-психиатрическая и духовная помощь.

За эти годы через меня, наши каналы, волонтерские группы поддержки СВО, военных госпиталей, медбатов, медрот на передке, прифронтовых госпиталей, тыловых прошли сотни обращений. И знаете, что самое страшное? Не новости о ранениях. Не тишина, когда нет связи. Самое страшное – это когда женщина: мать, бабушка, супруга, дочь, сестра перестаёт ВЕРИТЬ. Верить, что близкий ей человек вернётся. Перестаёт верить, что она с этим справится. И самое опасное – перестаёт верить в Бога. Еще страшнее – начинает Его обвинять, почему Он отобрал у него дорогого, любимого человека. Это ад на земле. Потому что, когда человек теряет вертикаль, он остаётся один на один с хаосом. А с хаосом в одиночку не справиться.

Вера – это не про «всё будет хорошо»

В моей практике, как и в процессе подготовки моего диссертационного исследования, посвящённой духовно ориентированной реабилитации мужчин, молодых и зрелых, с тяжелой опийной, героиновой зависимостью, и в моём опыте работы с людьми в других трудных жизненных ситуациях – я видел одно и то же. Человек, у которого есть вера, держится крепче. И речь не о том, чтобы махать ладанкой, держать посты, просить молитв у кого-то, писать записки по храмам и монастырям, и ждать чуда. Речь о том, что вера даёт вам точку опоры за пределами вашего собственного «я». Когда вы говорите: «Господи, я не знаю, что там происходит, но я вверяю его Тебе», – вы снимаете с себя непосильную ношу всезнания и всеконтроля. Вы признаёте: я не Бог, я не могу управлять пулями, минами, снарядами, дронами, судьбами. Но я могу молиться. Я могу просить. И я могу верить, что Промысел Божий – он выше моих страхов. Это не уход от реальности. Это обретение силы в той реальности, которую вы не можете изменить. Вы не имеете на это ни сил, ни личных ресурсов, ни вверенных свыше полномочий.

Здесь я обязан вспомнить великого австрийского психиатра и психотерапевта Виктора Франкла, прошедшего ад нацистских концлагерей. Что делаю всегда, когда говорю о смысле жизни, смысложизненной ориентации как одном из главных факторов исцеления психических, душевных страданий. Его учение – логотерапия, Третья Венская школа психотерапии – свидетельствует именно об этом акценте. Франкл утверждал, что человек может вынести любое «как», если знает «зачем». Но его главный тезис, который я хочу донести до вас сейчас: смысл нельзя придумать, его можно только найти. И особенно важно – как он подчеркивал, когда мы больше не можем изменить ситуацию, мы призваны измениться сами.

Что это значит для матери, жены, сестры, дочери воина? Если мы не можем изменить факт нахождения любимого человека под огнем, мы можем изменить наше отношение к этому ожиданию. Мы можем превратить пассивное страдание в активное действие. Франкл писал о «трагической триаде» бытия: страдании, вине и смерти. И о том, как человек, способный видеть смысл даже в страдании, обретает несгибаемость духа. Тревога матери, стоящей на коленях перед иконой – это не просто всплеск кортизола, гормона стресса. С точки зрения нейрофизиологии, акт глубокой искренней молитвы или медитации активирует префронтальную кору и снижает активность миндалевидного тела. Это буквально биохимический процесс. Молитва – это не психотерапия как таковая, не психотехника в прямом смысле слова, но по своему воздействию на мозг она сравнима с мощнейшей релаксационной практикой. Франкл называл совесть «органом смысла». Я же скажу, что совесть и молитва – это органы выживания. Это то, что позволяет нам остаться людьми там, где рассудок сдается.

Из личных наблюдений в волонтерские выезды

Когда я выезжал на Донбасс, порой на сложные направления типа Сватово и Бахмутского, на Запорожье я видел бойцов, которые бились и оставались невредимыми именно на вере. Только на вере. Не на патриотических лозунгах, хотя для укрепления духа, объединения всех под одними знаменами, и они важны – в первую очередь на вере. На молитве перед выездом. На иконке в кармане воина. На том, что дома их ждут и за них молятся. Знаю немало женщин, которые держались и держатся, потому что знали и знают: их молитва – это то, что РЕАЛЬНО помогает. Это не психология. Это онтология. Это бытие.

И вот эту нить австрийского психотерапевиа Виктора Франкла мы можем протянуть и к нашим бойцам. Многие воины, вернувшиеся с фронта с ПТСР, о которых мы также много писали в материалах нашего интернет-портала «Попечение», сталкиваются с экзистенциальным вакуумом. Там, на войне, смысл был прост и ясен: выжить, спасти брата, удержать занятый немыслимой ценой жизней десятков, сотен бойцов рубеж. Здесь же, дома, они часто теряются в тишине. И наша задача – и врачей, и психологов, и священников, и вас, родных – помочь им, а также тем, кто ждал их, вновь обрести смысл. Не навязывая готовые шаблоны, а находя его в том, ради кого и ради чего стоит жить дальше. В этом сила логотерапии Франкла, применимая к реалиям специальной военной операции.

Когда мне говорят, что духовность – это что-то вторичное, я как практикующий врач и волонтер, дипломированный специалист, вышедший из недр судебной психиатрии, говорю: нет. Духовное здоровье – это основа психического здоровья. Без неё любые техники – как пластырь на перелом. Помогают на минуту, но не лечат. Без регулярной гигиены души с трудностями современного мира, порой кажущимися невыносимыми, не справиться, не повредив свой психический, душевный и духовный мир, никому.

Добавлю клиническую зарисовку. В моей практике была пациентка, назову её Лариса. Муж пропал без вести. Три месяца неизвестности. Состояние тяжелейшее: депрессия, отказ от еды, полное истощение. Человек буквально умирал от невыносимой неопределенности. С точки зрения нейрофизиологии – тяжелейший дистресс, приводящий к апоптозу, запрограммированной гибели нервных клеток. Мы начали с малого: стабилизировали сон и аппетит. Далее подключилась работа с принятием неопределенности. И ключевым моментом стала фраза, которую она сама вывела на одной из психотерапевтических сессий, опираясь на нашу работу с духовной составляющей: «Я поняла, что я не могу ждать только его тела. Я должна ждать его душу и хранить душу свою. Если он жив – я нужна ему здоровой. Если он погиб – я нужна детям и Богу». Вот он истинный смысл, найденный в страдании! Это и есть та логотерапевтическая трансформация, о которой писал Франкл. Она не отменила горя, но она остановила распад личности.

Что делать? Три уровня работы

Давайте теперь о том, что мы можем сделать. Я, как врач и волонтер с немалым опытом работы в трудных жизненных ситуациях и с трудными жизненными ситуациями, выделяю три уровня работы с тревогой.

Первый уровень – тело. Когда тревога накрывает, ваше тело выходит из-под контроля. Сердце колотится, дыхание сбивается, мышцы зажаты. Далеко не всё из происходящего с такой симптоматикой находится в модном нынче «тренде», всеми поколениями интернет-«знатоков» без профильного образования и обширной медицинской практики именуемом как «паническая атака». Начитались интернета и все психиатрические симптомы у них сходятся, всё они у себя находят. И дальше приводящее к куда более тяжелым последствиям для тела и психики самолечение, хождение по странным «специалистам», где только и делают, что вытягивают денежные средства, материальные ресурсы без ощутимого длительного эффекта. А того и того хуже – бабки-гадалки, ведуньи, ясновидящие, пророчицы, «тарошницы», «наговорщицы» и иные мошенницы и мошенники на доверии.

Да – это физиология. И с ней нужно работать в обязательном порядке на телесном уровне. Техника «квадратного дыхания», о которой говорила Виктория – она работает. Заземление «5-4-3-2-1» – работает. Почему? Потому что вы возвращаете себя в реальность. Вы говорите своему мозгу: «Я здесь, я в безопасности, я в этой комнате, я вижу этот стол, я слышу этот звук». Это не магия. Это нейробиология.

Я позволю себе небольшое уточнение с точки зрения патофизиологии: да, большинство так называемых «панических атак», описанных в интернете, таковыми не являются. Но длительная тревога у родных, особенно чьи близкие на СВО находятся в статусе без вести пропавших, военнопленных, действительно может вылиться в паническое расстройство. И здесь хочу предостеречь: когда приступ сопровождается дереализацией, страхом смерти, скачками давления, которые не купируются обычными средствами – это уже повод не за дыхательные техники хвататься, а идти к врачу. Самолечение пустырником или «Валокордином» вёдрами тут не сработает. Такой вариант в итоге только во вред! Нужна грамотная лечебно-реабилитационная схема. И чем раньше вы начнете, тем благоприятнее прогноз. В нашей базе научных данных есть исследования, показывающие, что своевременно назначенная терапия селективными ингибиторами обратного захвата серотонина плюс когнитивно-поведенческая терапия дают ремиссию в большинстве случаев. Это не стыдно. Это нормально. Это эффективно. Это вам точно поможет! Это современная медицина.

Второй уровень – мысли. Когда новостей нет долго, мозг начинает дорисовывать картины. И, как правило, самые страшные. Потому что эволюционно нам выгоднее предполагать худшее, чтобы подготовиться к опасности. Но в мирной жизни, в ожидании – это убивает, выжигает душу и рассудок изнутри. Техника «резиночка», техника «стоп-кран» – они хороши. Но я добавлю ещё одну вещь. Не пытайтесь запретить себе думать о плохом. Вы не сможете. Вместо этого – выделите время для тревоги. Скажите себе: «С 19:00 до 19:15 я буду тревожиться специально. Я сяду, я подумаю обо всех ужасах, которые могут случиться. А в 19:16 я встану и пойду заниматься делами». Это парадоксально, но работает. Потому что вы перестаёте бороться с тревогой – и она перестаёт быть вашим врагом.

Этот метод, известный как «стимульный контроль», доказал свою эффективность при работе с интрузивными мыслями. То есть мыслями, которые возникают мгновенно, без осознанного пошагового логического анализа. Но для членов семей пропавших без вести воинов есть еще один важный аспект. Научные труды по психиатрии катастроф, в том числе зарубежных авторов (например, работы по «ambiguous loss» – неоднозначной, звременно недоказанной утрате), описывают особый тип стресса. Это куда хуже известия о достоверной гибели бойца, потому что смерть – это точка, с которой можно начать горевать. Пропавший без вести – это рана, которая не закрывается. Поэтому в работе с мыслями мы идем не от запрета, а от оформления неопределенности. Мы учимся жить в режиме «я не знаю». Это самое сложное – отказаться от иллюзии, что «если я буду думать о плохом, я это предотвращу или хотя бы подготовлюсь». Это магическое мышление. Оно губит мозг. Наша задача как практикующих в этой области специалистов – вернуть человеку критику к своему состоянию, обозначив ее примерно так: «Я не пророк-астролог Нострадамус. Мои страшные фантазии не равны реальности».

Третий уровень – дух. И здесь я хочу сказать самое главное. Молитесь. Не стесняйтесь. Не думайте, что это смешно или бесполезно. Молитесь своими словами. Молитесь так, как умеете. Просите за своего воина. Просите за себя – чтобы вам хватило сил ждать. Когда вы молитесь, вы перестаёте быть одинокими. Вы включаетесь в огромную цепь – цепь молитвы, которая идёт от тысяч и тысяч людей. Это не психотерапия. Это выше психотерапии. Но именно это часто спасает там, где техники бессильны.

Именно здесь, на уровне духа, учение Виктора Франкла о логотерапии, терапии смыслом жизни обретает свою предельную, «убойную», максимально важную, значимую для раскрытия нашей темы силу. Когда мы говорим о семьях, вскоре ожидающих раненых или долгие месяцы без вести пропавших, либо оплакивающих погибших, мы должны честно сказать: есть боль, которую нельзя анестезировать, заблокировать словами. Её можно только наполнить смыслом. Франкл, видевший, как людей уводили в газовые камеры, знал: человеку нужна не эйфория и не пресловутое «позитивное мышление», навязываемое повсеместно семьям воинов горе-психологами средней руки, а СОВЕСТЬ и представление о высшей ценности того, ЧТО он делает. Если сегодня вы встали утром, умылись, накормили детей и написали письмо поддержки незнакомому раненому бойцу – ваше страдание уже не бессмысленно. Вы страдаете ради чего-то большего. В этом и кроется краеугольный камень духовной – значит, и психосоциальной реабилитации. И кстати, нейровизуализация показывает: у людей, практикующих регулярную молитву и благодарение, повышается плотность серого вещества в областях, отвечающих за эмпатию и эмоциональную регуляцию. Молитва в буквальном смысле тренирует мозг, делая нас устойчивее. Кому интересны научные доказательства данного факта, отсылаю к своему небольшому очерку почти 10-летней давности. Актуальным останется на веки вечные. Доказательная база не вызывает вопросов.

И последнее, самое важное. Не стесняйтесь обращаться к психиатрам и психотерапевтам. Общеизвестно, что у нас в стране до сих пор бытует стигма – поход к «психиатру» звучит как приговор. Это неправда. Это пережиток прошлого. Психиатр и психотерапевт с медицинским образованием – это специалисты, которые знают, как работает мозг, как работают нейромедиаторы, как стресс меняет химию вашего тела. Иногда тревога — это не «надо подумать о хорошем», это не про позитивное мышление, так любимое массой психологов средней руки и холодного сердца фальшивое, уводящее от реальности боли как острого сигнала мозга, сердца, души, с которым нужно работать экстренно, как можно скорее!!! Иногда тревога – это клиническое состояние, которое требует медицинской помощи. И получить её – это не стыдно. Это ответственно. Это осознанно. Это значит, что вы заботитесь о себе – чтобы быть сильной для того, кто вас ждёт. А глушить боль, тревогу алкоголем и не дай Бог наркотиками и походами ко всяким-разным гадалкам – это самоубийство. Духовное, душевное и телесное.

Завершая свое выступление, хочу привести еще один пример из практики. Супруга офицера, участника СВО, назовем её Галина. Тяжелый ПТСР у супруга после возвращения: флешбэки, агрессия, отстраненность. Она сама на грани: у неё соматоформное расстройство – боли по всему телу без органических причин, гипертония, тремор. Невролог разводит руками, терапевт выписывает горы анальгетиков. Её приводит ко мне дочь, потому что мать начала срываться. Работали долго. Подключил свои навыки как психиатра – подобрали мягкую противотревожную терапию. Работали в психотерапевтическом русле – проговаривали и учились жить с «новым» мужем, который утратил часть прежнего себя. И, наконец, священник, военный капеллан, не раз выезжающий в командировки «за ленточку», знающий о проблематике не понаслышке – генеральная исповедь, таинство Причастия, осознание, что ее подвиг, ее ежедневное смирение и терпение – это тоже служение. Восстановление заняло месяцы. Сейчас Галина – волонтер одной из групп на юге России. Она выстояла. Ее мозг перестал кричать «SOS» каждую секунду, потому что она вернула себе способность видеть смысл в каждом дне. Это и есть результат комплексной работы: тело, мысли, душа, дух.

Я сам врач. На многие, почти на все вещи смотрю под медицинским углом зрения, разбираюсь в медикаментозной терапии и в психотерапевтических техниках, духовно ориентирован на Русское Православие. Однако и сам, бывало, нуждался в помощи коллег. И я её получал. Потому что быть сильным – не значит быть одному. Быть сильным – значит знать, когда нужно протянуть руку, а когда и самому попросить о помощи. Силен не тот, кто упал и смог встать. А кто встал и потянул за собой других. Тогда укреплены они все вместе, в едином духе. И их уже не сломать.

Значимость групповой работы и средовой реабилитации

Однако, рассматривая тревогу не как изолированный симптом, а как системное нарушение адаптации, мы неизбежно приходим к выводу о недостаточности исключительно индивидуальных форм работы. Тревога родственника участника СВО — это всегда феномен «разорванной коммуникации». Семья, столкнувшаяся с неизвестностью потери, ранением или изменением личности близкого вследствие ПТСР, оказывается в социальном вакууме. Обыденное окружение часто не способно выдержать интенсивность этих переживаний, что приводит к вторичной изоляции.

Именно здесь на первый план выходит групповая психотерапевтическая работа. В группе «равных по судьбе» запускается механизм универсализации переживаний: участники понимают, что их чувства – вина, гнев, оцепенение или «синдром ожидания» — не являются патологией или слабостью, а есть нормальная реакция психики на ненормальные обстоятельства. Группа становится тем «контейнером», который выдерживает аффект и возвращает участникам ощущение принадлежности к жизни, разрушая токсичное чувство одиночества перед лицом войны.

Кульминацией интегративного подхода является погружение семьи в специализированную реабилитационную среду. Амбулаторный формат зачастую лишь «латает дыры», в то время как выездные программы позволяют сменить саму рамку восприятия.

Ярким примером такого подхода может служить программа, реализуемая на базе санатория «Южная ночь» в пгт Джубга (Краснодарский край). Специфика данного объекта заключается в уникальном сочетании климатических факторов (морской воздух, мягкий субтропический климат) и возможности организации закрытых психотерапевтических групп. Удаленность от мест проживания участников позволяет разорвать порочный круг бытовой тревоги, а природный ландшафт выступает мощным ресурсным фактором для стабилизации психоэмоционального состояния как самих ветеранов, так и их жен, матерей и детей. В условиях санатория возможно моделирование той самой «здоровой семейной системы», которая была утрачена.

Подобные инициативы уже существуют и в других регионах, что говорит о формирующемся запросе общества. Среди них можно отметить:

1. Санаторий «Озеро Белое» (Рязанская область). Исторически специализируется на неврозах и реакциях на тяжелый стресс. Здесь делается акцент на «тишину» среднерусской природы и мягкие методики телесно-ориентированной терапии, что эффективно при работе с генерализованной тревогой.

2. Санаторно-курортный комплекс «Сакрополь» (Республика Крым, г. Саки): Помимо мощной грязевой и бальнеологической базы, важным фактором является возможность совместного пребывания и лечения родителей с детьми, что критически важно для семей погибших или тяжелораненых, где детская травма часто остается в тени.

Однако, признавая ценность каждого отдельно взятого учреждения, мы должны констатировать методологическую разрозненность этих усилий. Сегодня каждый санаторий работает по своим протоколам, зачастую сводя реабилитацию родственников лишь к седативной физиотерапии, игнорируя глубинную психологическую травму.

В связи с этим, назрела острая необходимость поднятия вопроса о создании единой федеральной программы работы таких учреждений. И здесь я хотел бы вернуться к концепции, которую мы обсуждали ранее и которая была опубликована в моих трудах в сети интернет и представлена на наркологических научных конференциях – к модели терапевтических сообществ.

Пришло время экстраполировать этот проверенный временем инструментарий из области аддиктологии и психиатрии на работу с пролонгированной психотравмой военного времени. Терапевтическое сообщество, построенное на принципах самоуправления, взаимной ответственности и «терапии средой», способно дать родственникам участников СВО то, чего не может дать ни одно лекарство – возвращение субъектности. Человек, находящийся в тисках тревоги за близкого, чувствует себя объектом обстоятельств. Терапевтическое сообщество возвращает ему роль активного участника процесса исцеления – как своего, так и окружающих.

Санаторно-курортная база нашей страны, с её изоляцией от стрессогенных факторов мегаполисов, является идеальным плацдармом для развертывания таких моделей, и именно в этом направлении нам следует концентрировать научную и организационную мысль.

Позвольте завершить свое выступление утверждением Виктора Франкла, которое, на мой взгляд, является квинтэссенцией, базовым стержнем нашего разговора. Он утверждал: «У человека можно отнять всё, кроме одного: последней из человеческих свобод – свободы выбирать свое отношение к любым обстоятельствам». Война отняла у нас чувство покоя. Но она не смогла и не сможет отнять у нас способность любить, верить и выбирать: быть жертвой тревоги или быть Светом для того, кто нас ждет.

Мы вместе. И мы победим. Не потому, что так написано в сводках, лозунгах, агитплакатах. А потому, что так написано в наших сердцах.

Благодарю за внимание!

Николай Владимирович Каклюгин, врач-психотерапевт, кандидат медицинских наук, председатель регионального отделения Общероссийской общественной организации «Матери против наркотиков» в Краснодарском крае (2013 – 2023), руководитель социально-ориентированного проекта «Попечение», администратор Telegram-каналов «Помощь нашей армии» и «Медпомощь фронту», член Координационного (Наблюдательного) совета Ассоциации патриотических сил юга России

PS. Видеозарисовка о прошедшем мероприятии.

Фрагмент видеозаписи доклада автора.

Прием граждан участников СВО и членов их семей по проблемным вопросам в рамках форума. Краткий видеообзор.

Впервые опубликовано на сайте психологов России

В ВК-группе «Попечение»

Тэги: КСВО, КСВОРостовскаяобласть, николайкаклюгин, ПТСР, работастревогой, ростовскаяобласть